La dernière grande fête du tsar maintenant en couleur

L’artiste russe Olga Chirnina (aussi connue sous son pseudonyme, «Klimbim») colorise des images d’archives du dernier bal de la Maison Romanov.

Romanov_colorisation

Fin février 1903, un grand bal costumé fut organisé au Palais d’Hiver – le musée de l’Hermitage de Saint-Pétersbourg – qui fut le dernier de la Russie tsariste. La fête dura deux jours et fut la plus opulente jamais organisée sous le reigne de Nicolas II. Elle était dédiée au 290ème anniversaire de la dynastie Romanov.  Sur la photo : La Baronne Emma Vladimirovna Frederiks, dame d’honneur de l’Impératice Alexandra Fiodorovna.

Découvrez l’article complet ici: Russia beyond the headlines

La « surprise » du huitième œuf de Fabergé refait surface

Crédit : Getty Images
Crédit : Getty Images

La « surprise » contenue à l’intérieur du huitième œuf de la série pascale Impériale de Fabergé, que l’on a longtemps crue perdue, a été découverte par hasard par des chercheurs préparant le nouveau catalogue de la Collection Royale britannique. La curatrice en chef de la Collection Royale britannique, Caroline de Guitaut, en a fait l’annonce au public pour la première fois lors d’une conférence scientifique au Musée Fabergé de Saint-Pétersbourg.

« Le filet de diamant », huitième œuf de la Série Impériale, a été commandé par Alexandre III en cadeau à son épouse, l’impératrice Maria Fiodorovna, pour la fête de Pâques 1892. La coquille de l’œuf a été découpée dans une pierre translucide de couleur vert pomme incrustée de diamants. À l’origine, l’œuf avait un socle en argent ou en or orné de chérubins. Il est généralement admis qu’ils symbolisaient les trois fils du couple impérial, Nikolaï, Mikhaïl et Gueorgui. On sait également qu’une surprise se trouvait à l’intérieur de l’œuf : un petit éléphant à remonter. Sa description se trouve dans les livres de comptes de Fabergé, et a été traduite en anglais. Après la Révolution, l’œuf fut confisqué, puis vendu à l’étranger quelques années plus tard pour faire partie de plusieurs collections privées. Il resta en possession de la famille MacFerrin aux Etats-Unis, mais la figurine-surprise fut perdue.

Les chercheurs britanniques ne savaient pas précisément d’où provenait l’éléphant qu’ils avaient entre les mains, et les restaurateurs ont donc décidé de démonter la figurine.

« Un fragment de la tourelle de l’éléphant était manquant » raconte Mme de Guitaut. « Manifestement, il était simplement tombé à cause de l’usure du métal. Mais nous avons eu ainsi la possibilité de regarder l’intérieur de la figurine. Lorsque nous avons retiré la partie supérieure de la tourelle, mon cœur a failli s’arrêter : il y avait le poinçon de Fabergé ! C’est ainsi que nous avons eu la preuve de l’authenticité de notre découverte ».

Cependant, le mystère reste entier en ce qui concerne la façon dont cette figurine s’est retrouvée en possession de la Collection Royale britannique. D’après l’une des versions, le roi George V l’aurait achetée en 1935.

Texte original publié sur le site de Rossiyskaya Gazeta

 

 

Original article (source)

 

Mystère dans le milieu des antiquaires de luxe

6466a0d9-af64-4c67-9a5a-cc273b3b1d7d_JDX-NO-RATIO_WEBNora Roberts

 La romancière à succès Nora Roberts, auteure de quantité de succès de librairie vendus à des millions d’exemplaires, propose une histoire mêlant l’intrigue amoureuse et le suspense dans le milieu fascinant des antiquaires de luxe, avec un nouveau roman très divertissant, Le Collectionneur.

Nora Roberts a imaginé l’histoire de Lila Emerson, une jeune auteure de romans pour ados qui gagne sa vie en gardant les résidences de riches clients quand ils partent en vacances. Elle s’adonne aussi à un curieux passe-temps: observer les voisins par la fenêtre. Cette habitude plutôt divertissante prend une tournure dramatique lorsqu’elle assiste au meurtre d’une jeune femme.

Ashton Archer, un jeune artiste peintre, tente de convaincre Lila que son frère, soupçonné par les autorités, n’a pas pu tuer sa petite amie avant de se donner la mort. Lila accepte de l’aider. Tous deux se lancent dans une enquête palpitante qui va les mener de Manhattan à Florence, dans l’univers très fermé des antiquaires de luxe. Leur cible: un collectionneur prêt à tout pour mettre la main sur un mystérieux œuf de Fabergé.

Nora Roberts a adoré s’immerger dans l’univers fascinant des antiquaires de luxe, s’étonnant devant toutes les merveilles qu’elle découvrait au fil de ses recherches. «Je voulais écrire une histoire qui se déroule à New York, dans un cadre très urbain. Je voulais aussi y intégrer les œufs Fabergé, l’Histoire, un peu d’amour et une intrigue, bien sûr, avec un meurtre. J’ai mélangé le tout et j’ai eu bien du plaisir à l’écrire», s’exclame-t-elle au cours d’une rare entrevue téléphonique.

Aura de mystère

La romancière est complètement fascinée par la saga des Romanov et par l’aura de mystère entourant les fabuleux œufs Fabergé, ces chefs-d’œuvre de la joaillerie au tournant du 20e siècle. «Quand j’ai commencé à faire mes recherches, j’ai appris que plusieurs œufs de Fabergé étaient rapportés manquants. Personne ne sait où ils se trouvent et s’ils existent encore. Au moment où le livre est sorti, un de ces œufs a été retrouvé!» ajoute la romancière. La valeur de la pièce retrouvée par miracle dans un marché aux puces est estimée à 37 M$.

Tout dans les œufs Fabergé l’a intéressée: leur histoire, la finesse de leur fabrication, leur valeur, leur destinataire. «Je me disais que ce serait intéressant que le méchant de mon histoire en fasse collection, avec d’autres œuvres d’art qui étaient rapportées manquantes ou volées. Les œufs Fabergé sont tellement uniques et incroyables que je voulais que toute mon intrigue soit construite autour d’eux.»

Une vraie house-sitter

Lila Emerson, son personnage principal, est une house-sitter, ces personnes engagées pour prendre soin d’une demeure en l’absence des propriétaires. «Je ne savais pas que c’était une profession, mais j’ai appris que ces personnes voyagent partout dans le monde pour prendre soin de la maison, du jardin, des animaux domestiques. C’est un mode de vie un peu bohème et en même temps, une manière fascinante de découvrir le monde.»

«J’aime sa manière de trouver des solutions pour tout, sa compétence pour réparer les choses, sa manie de transporter du ruban adhésif toilé et des outils dans son sac à main, au cas où. Je ne suis pas du tout comme ça, mais ma belle-fille, oui!» dit-elle.

Nora Roberts voulait qu’Ashton, le bel artiste qui fait craquer Lila, soit le type fiable et responsable. «Il a une famille bien étrange, mais tous savent qu’ils peuvent se confier à lui. C’est un artiste, très créatif, mais en même temps un hom­me très ancré dans le présent qui prend tout sur ses épau­les. J’aime ce contraste entre eux.»


Hommage à Hitchcock

Nora Roberts est une grande fan des films à suspense d’Alfred Hitchcock. «Fenêtre sur cour, avec Grace Kelly et Raymond Burr, était absolument brillant. Il n’y a pas un film d’Hitchcock que je n’aime pas, mais c’est un de ceux que je préfère. Je me disais que ce serait agréable de m’amuser avec ce concept: quand on regarde par la fenêtre et qu’on aperçoit quelque chose de terrible, qu’est-ce qu’on fait?»


Que font les voisins ?

«Je vis dans une région très rurale et je n’ai pas de voisins, mais quand je suis de passage à New York, je regarde par la fenêtre. Quand je vois un homme assis à sa table de travail dans l’immeuble d’en face, je me demande sur quoi il travaille, s’il pourra bientôt rentrer chez lui, ce genre de choses. Je pense que bien des gens font cela!»


Chaque livre es­t un défi

Après avoir é­­­crit tant de livres, tous devenus des best-sellers, Nora Roberts considère toujours chaque nouveau livre comme un défi à relever. «Si ce n’était pas un défi, on n’écrirait probablement pas très bien. Chaque livre que j’écris est comme un premier livre: il y a de nouveaux personnages, de nouvelles situations, une nouvelle intrigue, donc il faut l’apprivoiser comme si c’était un premier livre.» Elle a une routine bien établie: «Écrire, c’est mon travail, donc je travaille huit heures par jour, tous les jours. C’est ma façon de faire. C’est une habitude qu’il ne faut pas briser, car, autrement, c’est facile de ne pas s’asseoir pour travailler…»


À Montréal avec son petit-fils

Nora Roberts a visité Montréal il y a quelques semaines avec son petit-fils de 11 ans qui voulait découvrir le Canada. «Nous sommes restés quatre jours. Nous avons visité le Biodôme et La Ronde. Mon petit-fils a fait le SkyVenture et moi, j’ai pris des photos. Nous nous sommes bien amusés et mon petit-fils a appris une phrase en français chaque jour. C’est une ville superbe, nous avons fait un excellent voyage et je reviendrais n’importe quand à l’Hôtel Le St-James!»


Très présente à Boonsboro

Nora Roberts est extrêmement fière de l’auberge qu’elle a fait rénover au cœur du village de Boonsboro, dans l’ouest du Maryland, The Inn BoonsBoro. Elle a redonné fière allure à l’édifice historique construit juste après la Révolution américaine, le transformant en hôtel boutique où chacune des chambres porte le nom d’un couple heureux de la littérature.

Elle est aussi propriétaire d’une chouette petite librairie sur Main Street – Turn the Page Bookstore. Elle y fait régulièrement acte de présence, offrant des séances de signatures extrêmement populaires auprès des lecteurs, qui viennent de loin pour la rencontrer en personne. «Nous venons de faire une activité pour célébrer notre 20e anniversaire: ma séance de signatures a duré six heures! C’est très valorisant de rencontrer mes lecteurs.»


EXTRAIT

«La vitre vola en éclats. La femme fut projetée dans le vide, bras écartés, battant des jambes, ses cheveux d’or déployés tel un éventail, et s’écrasa avec brutalité quatorze étages plus bas.

– Oh! mon Dieu, mon Dieu… Tremblante, Lila composa le 911.

– Police secours, à votre écoute.

– Il l’a poussée. Il l’a poussée et elle et tombée par la fenêtre.

–Madame…

– Attendez, attendez!

Elle ferma les yeux un instant, s’effor­ça de contrôler sa respiration. Sois claire, s’enjoignit-elle, aussi précise que possible.

–Mon nom est Lila Emerson. J’ai été témoin d’un meurtre. Une femme a été défenestrée, du quatorzième étage.»

— Nora Roberts, Le collectionneur

source: Article de Marie-France Bornais

http://www.journaldemontreal.com/2015/08/23/mystere-dans-le-milieu-des-antiquaires-de-luxe

Fabergé: the firm that laid golden eggs

oeuf 1910 Alex III
oeuf 1910 Alexander III

 

And now, a word from our sponsor. That could be the opening line of Fabergé: A Life of its Own, an overview of a fascinating subject that manages to sound like an extended advertisement for the brand.

The film is credited to no fewer than seven countries – the home nations of leading Fabergé collectors. They must be suitably pleased to see a full-length documentary that will help drive the value of their expensive purchases to even greater heights.

The blandness of Peter Mark’s film is frustrating because the House of Fabergé makes for a great story. Its founder, Carl Peter Fabergé, was born in St Petersburg in 1846, under the reign of Tsar Nicholas I. By 1885, he was established as  jeweller “by appointment” to the Crown. Until his company was nationalized by the Bolsheviks in 1918, Fabergé would run the largest, most prestigious jewellery business in Russia, if not the world.

Mark suggests the key to Fabergé’s success was that he was as much an artist as a businessman. His customers recognized an exacting eye for craftsmanship and would pay huge sums to acquire his pieces.

Fabergé’s best clients were always the Russian monarchs and nobles who enjoyed a fantasy life of wealth and privilege in a land of crushing poverty.

The court had long traditions of gift-giving, but this became a mania during the twilight years of the Romanovs, with expensive gifts changing hands on every possible occasion. The tsar had to be the most generous of all.

Fabergé produced exquisite small pieces that circulated among the nobility, and rare, spectacular objects for the royal family. The most famous were the easter eggs the tsars gave as presents to their wives and mothers. These eggs were made of precious materials, and always contained a “surprise”.

The first egg, of 1885, was made from gold covered in white enamel. Inside was a golden yolk, which in turn opened to reveal a multicoloured golden hen. Inside the hen, a small replica of the imperial crown was concealed.

Other famous eggs included the Memory of Azov (1891), which commemorated a long voyage undertaken by the young Nicholas II, before he became tsar. Inside a lustrous, dark green shell there lay a tiny golden replica of the boat on which Nicholas had travelled.

The Peacock egg of 1908 contained a small mechanical peacock that could walk and spread its tail.

Reclaiming the brand

At the height of his fame, Fabergé employed 300 craftsmen at his St Petersburg headquarters, with masters running their own small firms under the company umbrella.

There was also a branch in Moscow that made pieces in a distinctly Russian style, and a shop in Bond Street, London, that sold jewellery and carved animals to the kings and queens of Europe. Edward VII and his wife, Alexandra, were keen clients; as was Edward’s favourite mistress, Mrs Keppel.

By the beginning of World War I, Fabergé represented a dream of luxury that was largely nostalgic. In an era of modernist upheaval the firm’s elaborate neoclassicism looked like a memento of another age.

The years following the revolution found the Bolsheviks selling off most of their Fabergé treasures to foreign collectors. Among the most avid purchasers was Armand Hammer, who peddled his collection around the United States, leaning heavily on the tragic, romantic story of the last tsar and his family.

Not only did Hammer help create a craze for Fabergé among wealthy Americans, he encouraged his friend, Sam Rubin, to use the name for a new brand of perfume. This opened the door to a bewildering range of “Fabergé” products, including shampoo, toilet paper and “the great smell of Brut 33″.

In 2009, a group of investors bought up all the Fabergé trademarks and licences, with the idea of restoring the brand’s status as a maker of high-end jewellery. This is presented as a happy ending, but it was really an exercise in clearing away the trash to capitalise on the firm’s history and reputation.

The new Fabergé is once more making rare and expensive Easter eggs to be sold to billionaire clients, while older examples keep turning up in unusual places. The most recent story concerns the third imperial egg of 1887, which was bought at an auction in a Midwestern American town by a local scrap dealer, and sold for a $US30 million profit.

The only problem with this triumphant conclusion is that the glories of Fabergé belong to a particular moment in time, and every new creation – regardless of its rarity and value – feels like a pastiche.

Carl Peter Fabergé may have seen himself as an artist but for today’s super rich he survives only as a label.

Fabergé: A Life of its Own
Written & directed by Patrick Mark
UK/US/Switzerland/Russia/Monaco/Germany/
France, rated G, 87 mins


Read more: http://www.afr.com/lifestyle/arts-and-entertainment/film-and-tv/movie-reviews-dope-2015-faberge-2014-20150818-gj1g5i#ixzz3jXBGLGZI

Russian Bidders See Bargains as Volcano Damps Auction

Arabic Horse Games
 
April 22 (Bloomberg) — Barely half a dozen Russian collectors made it past the Icelandic ash cloud to attend Sotheby’s Russian art auction in New York yesterday.The two-day sale took in $13.6 million, comfortably within its presale estimate of $10.7 million to $15.1 million. Christie’s will present a smaller batch of Russian art on Friday, with the estimated range from $5.2 million to $7.4 million.Yesterday, Sotheby’s focused on fine art and Faberge, offering about 280 lots and fetching $5.5 million, including commission; 30 percent of the lots failed to sell, and many barely squeezed past their low estimates, yet the results were within Sotheby’s presale estimate of $4.2 million to $6 million. About 30 people total were present in the hushed, half-empty auction room.

“It’s the double whammy of the economic crisis and the volcano,” said Nikolai Bachmakov, a New York-based Faberge expert. “Many dealers and collectors couldn’t get here in time. And people are holding on to their money tighter than before.”

The auction included 55 lots from the estate of New York collector Frances H. Jones, which have been off the market for almost 40 years and generated active bidding. That was the most successful part of the sale, generating $1.8 million, well over the high estimate of $1.2 million.

A persistent telephone bidder paid $182,500 for a carved agate figure of a she-goat by Faberge, more than 12 times the work’s presale low estimate of $15,000.

An elegant blue lapis lazuli bowl resting on legs shaped as gold dolphins fetched $116,500, compared with a $50,000 low estimate. A small pink rhodonite desk clock, also by Faberge, took in $134,500, more than four times its low estimate of $30,000.

‘A Magic Name’

“Faberge is a magic name,” said Karen Kettering, vice president of Russian works of art at Sotheby’s.

The top lot of the day was a bronze depicting four North African horsemen wielding guns, by Evgeny Lanceray (1848-86). A Russian collector in the room bought the work for $326,500, setting a new auction record for the 19th-century bronze master who died of tuberculosis.

A day before the sale, Sotheby’s sent out an e-mail to its clients confirming that the New York auctions will proceed as planned despite “recent travel complications across Europe.”

“People didn’t want to wait till the last moment or risk missing their flights to New York,” said Andrei Chervichenko, Moscow-based collector of Faberge and former owner of Spartak soccer club. “That definitely had an impact on today’s prices. With fine art, you have to touch things, examine things before buying expensive works.”

Seven-Hour Wait

Chervichenko had to wait seven hours at the airport before boarding a plane to New York on Monday. He took advantage of the often muted bidding and bought several works from the Jones estate, including a carved elephant for $31,250 and a Faberge nephrite box with gold and jeweled lock and hinges for $15,000.

“The prices are much lower than they used to be,” he said. “It’s a great time to buy, especially the pieces that are not so obvious.”

Today, Sotheby’s offered Russian paintings, including a group by Pavel Tchelitchew from the estate of New York collector Ruth Ford. A Russian collector in the room paid $986,500 for a portrait of Ford, depicted as a 26-year-old with streaming dark hair, bettering the high estimate of $200,000. The buyer declined to identify himself and said only that he came to the U.S. before the ash cloud curtailed international travel.

A telephone bidder dropped $1.99 million for a group of 86 works by early-20th-century Ukrainian artists assembled by Yakov Pereman, who lived in Odessa until moving to Palestine in 1919. The Pereman collection was presented for sale as a single lot with an estimated price of $1.5 million to $2 million.

To contact the reporter of this story: Katya Kazakina in New York at kkazakina@bloomberg.net.

To contact the editor responsible for this story: Manuela Hoelterhoff at mhoelterhoff@bloomberg.net.

 

Original article (source)

«Получается по Райкину: что охраняем, то имеем» Искусствовед Валентин Скурлов — о том, как открытие украинских архивов поможет отследить историю яиц Фаберже

9lieXlrgFPzlbL5zHPi8gg

На Украине принят закон «О доступе к архивам репрессивных органов коммунистического тоталитарного режима 1917–1991 годов». «Медуза» уже обсудила со специалистом по советским репрессиям Никитой Петровым, какое значение открытие архивов будет иметь для российских историков. О том, что это означает для искусствоведов, журналист Никита Зея поговорил с искусствоведом Валентином Скурловым — консультантом русского отдела дома Сhristie’s, экспертом по оценке художественных ценностей Министерства культуры и исследователем творчества Фаберже.

— Верховная рада Украины 9 апреля приняла закон, открывающий гражданам доступ ко всем секретным архивам силовиков и спецслужб СССР — КГБ, Генпрокуратуры, ГРУ, Минобороны, военных судов. Может это перевернуть научный мир?

— Насчет благодати украинским ученым — я не спешил бы с выводами. Поговорим об этом через год-два, когда появятся первые результаты. Сейчас и действующий российский закон позволяет получать бывшие секретные данные.

Проблема в том, что у российских архивов нет денег для оцифровки документов и размещения их в электронной сети, как это делается в британских архивах, где выложено несколько миллионов дел.

Проблема в выделении финансов для Архивного управления и строгом исполнении заданий по рассекречиванию и передаче таких документов в открытую сеть. Ну и конечно, надо бы облегчить работу исследователя в архивах ВЧК-ОГПУ-КГБ, Министерства обороны, Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли. Там масса любопытных документов.

— Не хотите поехать поработать в украинских архивах советских спецслужб?

— Я с удовольствием поехал бы в украинские архивы ВЧК-КГБ, СБУ, но думаю, что делать это еще рано. Еще в царской России говорили, что «строгость законов облегчается их неисполнением». Закон не прописан по процедуре. А дьявол кроется в деталях. Например, будут ли предоставлять архивные документы спецслужб гражданину России — «страны-агрессора»? Возможно, американцу и предоставят такие документы за «скромную плату», но я не имею возможности материально «стимулировать» малооплачиваемых сотрудников украинских архивов.

— Политика повлияла на отношения с украинскими учеными?

— Я с 2009 года пять лет готовил издательский проект «Украина и Фаберже». Но в силу известных украинских событий проект приостановлен. Один из уважаемых кавалеров награды Фонда Фаберже в январе прошлого года писал мне, что он ежедневно ходит на Майдан, подносит булыжники. Другой профессор из Львова вдруг потребовал оплаты за сканирование фотографий из его книги, хотя книгу я издаю на собственные средства. У третьего кавалера, директора ювелирной фабрики на Луганщине, бойцы АТО выкрали сына, потребовали выкуп в 200 тысяч долларов.

Или такой момент. У меня в прошлом году консультировался один аспирант из Украины. Он написал диссертацию, о том, как с помощью магазинов «Торгсин» организовали Голодомор украинцев Черниговской области. То есть золото, серебро и бриллианты забирали, выдавали боны, но Москва якобы нарочно не завозила продукты, чтобы отоварить боны. Как говорил Геббельс, чем чудовищнее ложь, тем скорее ей поверят.

Вот что бывает, если не публиковать настоящие архивные документы — возникают мифы, а с мифами бороться бесполезно. Как говорил профессор Лосев («Теория мифа»), миф можно опровергнуть только другим мифом.

На Украине все ювелиры ушли в тень и жалуются, что искусство развивается в подполье. Ну и куча жизненных проблем. К одесским ювелирам ехать опасно после пожара в Доме профсоюзов. Моим коллегам запрещают ездить на ювелирные конференции в России, сразу попадаешь под подозрение. Из исследований исключаются главы о русско-украинских связях в период 1917–1991 годов, и даже в период царской России.

— Вы представитель Мемориального Фонда Фаберже в России, ученый секретарь этого фонда. Ездите по миру, вручаете орден Фаберже меценатам, камнерезам, ювелирам, ученым. Российские и украинские обладатели ордена не поссорились после известных событий?

— Да, в 18 странах мира наградами Фаберже отмечены 560 человек. Из них 130 украинских (включая десять донецких и луганских ювелиров) и 330 российских кавалеров наград. В украинские теперь не входят 14 кавалеров из Крыма. Со своими украинскими коллегами они стали врагами, доходит до того, что не разрешают их фамилии в одной книге публиковать. Как говорится, вместе на одном поле они теперь не сядут.

— В крымских архивах есть что-то представляющее интерес для исследователя работ Фаберже?

— Архивы там не хранились, в советское время все крымские дворцы и поместья подчинялись силовым ведомствам. Я ездил в Феодосию, там был камнерез, который резал сердолики для Фаберже. Евгений Фаберже, старший сын, в 1912 году лично ездил к императору в Крым на пасху и вручал яйцо пасхальное.

— Какие формы секретности существуют в российских архивах сейчас?

— Четыре формы: «Секретно», «Совершенно секретно», «Совершенно секретно особой важности» и «Совершенно секретно, особая папка». По последним двум не существует никакого временного срока, могут рассекретить через 100 или 200 лет.

— Куда попасть труднее всего? Можете перечислить самые проблемные для ученых архивы?

— Архивы в России ведомственные, так было еще с царских времен. Сложные для исследователей архивы — Архив ФСБ, Министерства иностранных дел, Министерства обороны, Министерства внешней торговли. Каждый из них имеет свои ведомственные правила пользования.

До 2004 года все российские архивы (кроме вышеперечисленных) входили в состав Главного архивного управления, то есть в структуру на уровне министерства. После 2004-го перешли в подчинение Министерства культуры. Сейчас РГИА (Российский государственный исторический архив) выложил в электронном виде несколько тысяч дел, но за деньги. Для примера: британский королевский архив выложил несколько миллионов дел, но бесплатно.

— Можно ли сейчас найти в архиве какие-то сенсационные документы?

— Сейчас уже общество ничем не удивить. Я могу сказать только по своей теме. В 1920-30-е годы за границу были проданы многие шедевры из царских дворцов, российских музеев и частных собраний. До сих пор мы ничего не знаем не только об объемах продаж и об ассортименте, но и о личностях, осуществлявших эти продажи. Закон охраняет биографические сведения о личностях на протяжении 75-ти лет. [Значит] все, что ранее 1940 года, должно быть рассекречено. Но у нас еще надо дать команду на рассекречивание. Никто такой команды не дает. Архивисты говорят: пишите наверх, мы до сих пор не получали команды и финансов на процедуру рассекречивания.

Вспомним, что у нас многие годы отрицали наличие подлинной карты «Пакта Молотова — Риббентропа». Что это — злонамеренная диверсия? Мне до сих пор непонятна такая узкопонимаемая забота об интересах государства. Или до сих пор не открыты документы по Катыни. Это действительно больная тема. Общество не встанет на дыбы, если узнает, как с помощью антиквариата финансировалась деятельность Коминтерна.

Валентин Скурлов Фото: архив В. Скурлова
Валентин Скурлов
Фото: архив В. Скурлова

— А что именно вы хотели бы узнать из засекреченных документов?

— Надо знать, в каких количествах, в каком качестве переправлялись антикварные предметы за рубеж. Ведь до сих пор нет ведомостей передачи через Всесоюзное объединение «Антиквариат» 13-ти императорских пасхальных яиц американскому бизнесмену, другу Ленина Арманду Хаммеру или Эммануэлю Сноуману из фирмы Wartski (Лондон), через которого, как он утверждает, прошло девять императорских яиц.

Надо знать, как у товарища Александра Половцова оказались два императорских пасхальных яйца, хранящихся во дворце Гатчины: яйцо с решеткой и розами и яйцо «Гатчинский дворец». Половцов после революции стал первым управляющим национализированного дворца-музея в Гатчине, он в числе первых проводил опись дворцового имущества. Позднее эмигрировал в Париж, где открыл антикварную лавку и торговал предметами русского искусства. В Париже Половцов продал американским коллекционерам те самые два пасхальных яйца из Гатчины — «Дворец» и яйцо с решеткой и розами. Если Половцов украл эти шедевры, принадлежавшие России, значит, надо называть вещи своими именами — кража. И требовать их возврата из США, сейчас они хранятся в Музее города Балтимор.

Есть еще много фондов, которые не рассекречены, например, в ГАРФе (Государственный архив России) есть фонд Торгсина. Это торговая организация СССР, в 1931–1936 годы скупавшая валюту, антиквариат, драгоценности у иностранцев и советских граждан. Примерно 15% дел в архивном фонде Торгсина до сих пор засекречены.

Есть фонд Валютного управления Наркомфина, которому переданы в 1922 году (93 года назад!) императорские пасхальные яйца. Переданы им 42 пасхальных яйца. Обратно через пять лет вернулись только 24. Куда за это время пропали 18 яиц, в том числе то, по поводу которого сейчас спорят исследователи Фаберже?

— Речь идет о нефритовом яйце «Ампир», созданном в 1902 году фирмой «Фаберже» по заказу Николая II — для его матери, императрицы Марии Федоровны?

— Да. Некоторые искусствоведы сомневаются в его происхождении, но в первую очередь по причине отсутствия документального подтверждения «истории бытования» произведения в 1922–1995 годах. На Западе очень важна юридическая чистота происхождения. А вдруг за этим предметом какие-то «кровавые» истории. Когда предмет стоит миллионы долларов, отрицать такие истории я бы не стал.

Я держал яйцо «Ампир» в руках и склоняюсь к мнению, что оно подлинное.

В 1922 году это нефритовое яйцо с миниатюрой Императора Александра III и двумя бриллиантами еще находилось в России. Потом следы теряются. В наши дни оно неожиданно объявилось в 1995 году в Петербурге, в антикварном магазине. Принесли его наследники чекиста, старого большевика товарища Шварца (умер в 1951-м), который был в 1918-м председателем Всеукраинской ЧК. Правда, яйцо уже было без царских атрибутов (без короны с бриллиантами, без монограмм царя и его супруги, без миниатюры). Так почему же не найти документов по передаче этого ценного предмета в 1922–1951 годах товарищу Шварцу? И понять, в каком качестве он его получил — в качестве подарка или просто купил на закрытых распродажах.

Нефритовое яйцо «Ампир» Фото: архив В. Скурлова
Нефритовое яйцо «Ампир»
Фото: архив В. Скурлова

— Данные о Шварце можно будет найти в открытых архивах ВЧК-КГБ Украины?

— Нет, досье на товарища Шварца хранится в Москве, а не на Украине, потому что он из категории «номенклатуры ЦК», а такие документы не хранятся в местных архивах. Исаак Израилевич Шварц с декабря 1918-го по апрель 1919-й был председателем Всеукраинской ЧК, затем уполномоченным ЦК по Донбассу, а в 1921 году уехал в Москву, где и получил «императорский пасхальный подарок» — яйцо 1902 года.

— В чем логика принятия решения по тем или иным делам? Получается, наука в заложниках у группы людей, которые руководствуются лишь им известными принципами?

— Вы сами отвечаете на вопрос. Историческая наука у нас в заложниках у группы людей, связанных корпоративными, кастовыми интересами, ложно понимаемыми ими или неверно трактуемыми «интересами государства». Возможно, влияет и недостаток финансирования по оцифровке документов.

— А с незасекреченными архивными материалами какие у ученых бывают проблемы?

— В первой половине 1990-х я часто ездил в Москву и работал в одном из крупнейших архивов. Мне альбомы с фотографиями Николая II и его семьи вообще не давали. Отговорка была стандартная: «По этим альбомам работает директор архива, пока не выпустит в печать, ничего не дадим». Директор был — что и сейчас. Действительно альбом (и не один) вышел, но цена была даже по нынешним временам впечатляющая — 300 долларов. Когда через год я попробовал попросить несколько фотографий для возможной публикации, мне назвали такие финансовые условия, что всякое желание пропало. Получается по Райкину: что охраняем, то имеем. Интересно, а директор архива платил такие суммы за использование архивных фотографий? Вряд ли. Я не люблю считать деньги в чужих карманах, но здесь настолько все ясно, что не требует комментариев, и многие архивисты об этом знают.

В архиве внешней политики [Министерства иностранных дел] картотекой пользоваться нельзя. Надо назвать фамилию, которая вам нужна, сотрудники по главной картотеке смотрят и говорят, есть дела или нет. Иногда такого ответа надо ждать пару дней и больше. На каком основании сотрудники архива знают, что мне нужно? Иногда персоналия возникает во время просмотра как раз именно каталога. Такая же ситуация в другом ведомственном архиве — Военно-историческом.

В некоторых архивах предпочтение отдается иностранцам, которые, это не секрет, стимулируют материально работников. Про один их таких архивов писали в центральной печати. Там было про хамство, грубость и безразличие к отечественным исследователям со стороны работников. Кроме того, мне неоднократно жаловались мои коллеги на этот архив.

Вот почему новые исторические факты чаще всплывают в западных источниках, чем у нас.

— Западные ученые сталкиваются с проблемой закрытых архивов у себя?

— Турки до сих пор отрицают армянский геноцид 1915 года, прошло 100 лет. И не публикуют никаких документов. Говорят: проблемы нет. Более того, если сунешься в турецкие архивы, то попадешь под уголовное преследование. Поэтому нам равняться на другие государства надо тоже осторожно. В других странах архивы сохраняются хорошо, но они, в отличие от российских, раздроблены. Надо ноги истоптать, чтобы найти что-то нужное. Нет мощных государственных архивных организаций, много частных архивов. Меценаты выделяют огромные суммы, университеты в Америке покупают частные архивы.

Например, архив Гувера — документы по белой эмиграции. Доступ в эти архивы открыт, но американцы после 1990 года охладели к изучению России.

В Британии есть архивы Ллойда. Это мощнейшая организация, которая фиксировала все перемещения ценных вещей по всем ювелирным фирмам мира, включая и Россию. Никто еще не занимался этими архивами, потому что это корпоративные архивы, а не государственные, а пустить в архив — это добрая воля владельцев. В архиве Ллойда, есть, например, сведения о перемещениях вещей фирмы «Фаберже», которая активно вела зарубежную торговлю.

— А есть зарубежные архивы, в которые категорически не пускают?

— До сих пор не пускают в архивы монархий. Никто не знает документов о продаже вещей Фаберже монархиям Британии, Японии, Таиланда и других стран. Это связано с тайной личной собственности. Если лейбористы узнают, сколько ценностей у британской королевы, они могут приостановить финансирование королевской семьи. У них эти суммы утверждаются парламентом.

— Почему большинство российских предметов искусств, проданных большевистским правительством за границу в 1920-30-е годы, оказалось в США?

— На мой взгляд, многие шедевры культуры оказались за рубежом по экономической причине. Это самый легкий путь получения валюты. Директор Оружейной платы Кремля Иванов про эту распродажу шедевров ради подъема промышленности говорил: «Все равно, что поливать поле из лейки в засуху». Не было, да и сейчас нет экономической оценки предметов искусства. Тогда продавали по цене металла. Было еще одно объяснение. Надеялись на мировую революцию, в результате которой произведения искусства станут собственностью мирового пролетариата, и тогда американский пролетариат вернет русским (советским) пролетариям художественные ценности, как вернули в 1957 году советские власти Дрезденскую галерею в ГДР. Других причин для перемещения отечественных культурных ценностей я не вижу.

Много произведений искусства российского происхождения попали к американцам после Второй мировой войны — в качестве трофеев, изъятых у немцев. В 1920-е годы Советская Россия продала много изделий Фаберже именно через берлинские аукционы. Или такая цепочка: русский антиквариат продавали в 1920-е годы парижскому антиквару Зелигману (еврейского происхождения), в 1940 году эти предметы конфисковали немцы при оккупации Парижа, а в 1945 году они перешли в качестве трофеев американцам.

Другие страны в период финансовых кризисов тоже продавали ювелирные ценности. Например, Франция, после поражения в войне против Пруссии в 1870 году продавала королевские ценности — с целью пополнения бюджета государства.

— Можно в американских архивах узнать, что стало с нашими ценностями?

— Дело в том, что многие вещи большевистское правительство продавало по нелегальным каналам. Американский предприниматель Арманд Хаммер сумел подружиться с советским правительством, стал другом СССР. В 1921 году Хаммер подписал соглашение с наркоматом торговли. Он поставляет американскую пшеницу и получает за это антиквариат. В Москве Хаммер прожил 10 лет, покупал картины, скульптуры, собрал огромную коллекцию вещей из русских музеев. Например, «Юнона» Рембрандта. Сейчас хранится в музее имени Хаммера в Лос-Анджелесе.

В начале 1930-х годов Хаммер вывез из России 13 пасхальных императорских яиц Фаберже.

Так вот, я пытался проследить путь этих императорских яиц из Советской России в США. Оказалось, что в документах американской таможни нет никаких сведений о легальном ввозе на территорию Штатов. Значит, попали они туда нелегально.

Никита Зея

Санкт-Петербург

Original article (source)

Conférence de Tatiana Fabergé à Divonne

Portrait_Tatiana_FabergeDans le cadre du «Marché de Pâques russe», Tatiana Fabergé, arrière-petite-fille de Carl Fabergé, a donné une conférence sur les célébrissimes œufs réalisées par son aïeul.

«Cinquante-deux œufs impériaux ont été réalisés par la maison Fabergé, sans compter d’autres œufs créés pour des gens prestigieux, comme Nobel, Rothschild, la famille Kelch qui en possédait sept», explique Tatiana Fabergé. Mémoire vivante de la saga familiale.

L’aventure des œufs impériaux démarre en 1885 lorsque le tsar Alexandre III décide d’offrir un cadeau spécial à sa femme Maria Feodorovna à l’occasion de Pâques. Il s’adresse à Carl Fabergé, bijoutier orfèvre déjà connu qui réalise l’«œuf à la poule». Il est en or, sa coquille blanche opaque émaillée s’ouvre pour révéler sa première surprise, un jaune d’or jaune mat. Cela s’ouvre pour révéler une poule, de couleur or, qui s’ouvre également. 

L’impératrice Marie a tellement été enchantée par cet œuf qu’Alexandre III nomma Fabergé «orfèvre par nomination spéciale à la couronne impériale» et qu’il commanda un œuf à Fabergé à chaque fête de Pâques. «Cet œuf a été retrouvé et on peut le découvrir dans un musée à Saint-Pétersbourg. Malheureusement deux surprises ont disparu, comme c’est le cas pour de nombreux œufs», complète-t-elle.

Si l’on peut admirer de nombreux œufs dans des musées en Russie, aux Etats-Unis, de nombreux privés en possèdent comme la reine Elisabeth d’Angleterre et le prince Albert de Monaco. Certains ont disparu dans la tourmente révolutionnaire, et réapparaissent quasi miraculeusement sur un marché aux puces, ou tout récemment dans les Emirats arabes. Leur prix atteint des montants considérables. «Il y a des faux experts comme il y a des faux œufs. S’il n’y a pas de facture, l’authenticité est difficile à prouver. Il existe des experts qui sont aussi vendeurs, on peut parler de sortes de dealers”, raconte Tatiana Fabergé.

An Imperial Imposture! What is “imperial” about this egg?

$2 Million Fabergé ‘Pearl Egg’ Is the First ‘Imperial Class’ Egg Released in Nearly 100 Years

Attendees of the recent Doha Watch and Jewellery Exhibition in Qatar got a first-hand look at Fabergé’s extraordinary $2 million “Pearl Egg,” the first “imperial class” egg released by the design house in nearly 100 years.

Pearl Egg

Set in white and yellow gold and gleaming with a mother-of-pearl exterior, the egg is adorned with 139 natural white pearls, 3,305 diamonds and carved rock crystal. Mimicking the way an oyster opens to reveal a cultured pearl, the Fabergé egg opens to reveal a unique, 12.17-carat grey natural pearl sourced from the Arabian Gulf.

A special feature of the egg is that its entire outer shell rotates on its base, which simultaneously opens six sections to unveil the tiny treasures inside.

The House of Fabergé collaborated with the Al-Fardan family of world-renowned pearl collectors to design the unique “imperial class” egg — just in time for the forthcoming centenary marking the last Fabergé Imperial Eggs ever delivered. The natural pearls adorning the egg were hand selected by Hussain Ibrahim Al-Fardan from his personal collection.

“I have a passion for natural pearls and it took me many years to build my current collection gathering some of the most extraordinary pearls in the world,” said Al-Fardan. “Fabergé has a great history in making jewelry for royalty, and a truly precious Fabergé Egg is a luxury treasure and the symbol of a long-gone era of opulence. This is why I partnered with Fabergé to combine these two traditional treasures: the Fabergé Egg and natural Arabian Gulf pearls, to create an exceptional piece.”

Peter Carl Fabergé and his company designed 50 bejeweled eggs for the Russian Imperial Family from 1885 to 1917. Alexander III and Nicholas II commissioned the most famous “Imperial” eggs as Easter gifts for their wives and mothers. The meticulously crafted objets d’art were produced up until the Russian Revolution, when the Fabergé family fled Russia.

Imperial Easter Egg

Until last year, eight of the 50 Imperial Easter Eggs had been unaccounted for. Then in March 2014, we learned that a Midwestern scrap metal dealer made the find of a lifetime when he unknowingly scooped up one of the missing Fabergé Imperial Eggs at a flea market for just $14,000.

Easter Egg open

The buyer’s original intention was to make a quick profit by melting down the egg for its gold content, but he soon realized that he possessed a Fabergé egg that dated back to the late 19th century.

The unnamed scrap dealer sold the egg to an anonymous collector for an undisclosed price, presumed by experts to be upwards of $33 million.

Images: “Pearl Egg” via Faberge; Flea market egg courtesy of Wartski.

Original article (source)